ВЛАДИМИР СУПРУНЕНКО,

фото автора

АНЦИФЕРОВСКИЙ СКИТ

Речушка подалась вправо, потом вильнула влево, и тут над угорьем выплыла светлая луковичка церквушки. На тёмном фоне елового леса обозначился крест. Об этом ските рядом с исчезнувшей деревушкой Михалёвой мне рассказали скотники, у которых я накануне провёл ночь…

Для своего очередного путешествия я выбрал могучий и вольный Енисей. И вот, в полной мере ощутив силу и красоту реки, я стал обращать внимание и на островки жизни на её диких берегах. Обычно они пустынны и немы. Лишь бакены (особенно белые левобережные буи, похожие на залётных птиц) да прямоугольнички створных знаков говорят о присутствии человека. Однако попадаются и поселения. Я стараюсь не пропускать их, плыву мимо не спеша, с оглядкой, при каждом удобном случае вытаскиваю лодку на галечный приплёсок, чтобы узнать, как попали сюда и чем живут обитатели этих медвежьих углов. Мы привыкаем к осёдлости, постоянству, неизменности быта, своей среде. Порою даже кажется, что только так правильно, что так должно быть везде и со всеми. Увы (скорее, правда, к счастью!), везде другая жизнь. Наблюдай, изучай, впитывай её, а, может, и примеряй на себя. Конечно, я не рассчитывал, сменив штормовку на монашескую рясу, обречь себя на затворническую жизнь, но всё же не только ради досужего любопытства решил заехать к инокам-отшельникам. В одиночестве мы приходим в этот мир, в одиночестве в свой срок и уходим из него. И каждый из нас в водовороте своей судьбы. И неизвестно на каких излучинах, перекатах река жизни вдруг взыграет, запенится, размоет берега и снесёт ориентиры…

Туман стелется вслед за рекой. Всё подчинено её неуёмной силе. Но вот солнце поднялось, лучи скользнули по воде, притеплили её, умаслили, и водовороты стали совсем не страшными, даже, наоборот, довольно игриво и мило смотрятся, как ямочки на щеках любимой. По этой светлой и умиротворённой утренней воде я быстро перебрался с правого берега на левый, отыскал устье речушки Анциферовки и, приткнув лодку к зелёному берегу, поднялся на бугор, на котором буквально светились несколько свежесрубленных строений. Я побродил между ними — тихо вокруг, пустынно. Даже птиц не слышно. Лишь уже ослабевающий с восходом солнца комариный оркестрик, к которому за месяц сплава я успел привыкнуть (скорее, правда, смирился с ним). Но вот из-под какого-то навеса, соединяющего две избы (в сибирских деревнях жилые и хозяйственные постройки находятся под одной крышей), вынырнули два монаха, удивительно похожие друг на друга. Обоим лет по сорок — не больше, в меру ухоженные бороды, очки, накомарники, серые рясы, сапоги. Отличие в инструменте, который держали в руках, у одного — топор, у другого — молоток. Мы познакомились. Иеромонах Ириней и иеродиакон Марк приехали на берега Енисея из солнечной Абхазии, чтобы здесь в северной тайге основать скит Нила Столбенского. Зиму перебились в бытовке, которую оставили геологи. А с весны стали обустраиваться основательно. Местные жители (километрах в семи за рекой село Анциферовка) с одобрением отнеслись к затее гостей с юга — ещё одно жильё рядом не помешает. Помогают материалами, рабочей силой. Находятся и меценаты, как свои, енисейские, так и заезжие нувориши. Малая толика святости (пусть даже в виде церковных пожертвований) сегодня для них — это своеобразная охранная грамота. От конкурентов и разорения, конечно, не спасёт, но свою имиджевую роль при определённых обстоятельствах сыграет.

Ириней (он оказался более общительным) признался, что с большим уважением относится к путешествующему люду, тем более к тем, кто не чужд творчества и пытается изложить свои странствия на бумаге. Что ж, наверное, недаром у слов «скит» и «скиталец» один корень. В таёжных скитах раньше (подозреваю, что и сегодня) скрывались различных мастей скитальцы и бродяги. Не все из них были в ладах с законами людских сообществ. Монахи, для которых небесные законы и по уставу, и по необходимости (иноков недаром называли «гражданами неба»), и по сути были выше земных, привечали всех. Сказал же когда-то Иоанн Златоуст: «Разве ты не знаешь, что настоящая жизнь есть путешествие? Разве ты — гражданин? Ты — путник. Не говорите: у меня такой-то город… Ни у кого нет города; город — горе (на небесах); а сегодняшний день есть путь. И мы путешествуем каждый день, пока движется природа». Вполне возможно, что в образе странника может оказаться какой-нибудь святой, спустившийся с небес на грешную землю, а то и Сам Спаситель. Ну а главное, как мне кажется, одиночество странника, как и одиночество монаха, часто следствие одних и тех же обстоятельств.

Человека с детства обучают  одному, двум, трём языкам, с помощью которых он общается с себе подобными. Одиночество — это нередко желание обучиться ещё одному языку. Чтобы разговаривать с природой, с Богом, с самим собой. Это очень сложно. Для многих и невозможно. Но тот, кто этим языком овладеет, обезопасит себя от ударов судьбы. Подозреваю, что это и есть одна из причин монашеского затворничества. Инок — это «иной» человек, отличный от других людей, обитающих, как правило, под крышами различных общежитий, а монах от греческого слова «монос» — «один». Так называли себя те, кто решил отречься от мирской суеты и затвориться для спасения души и соединения с Богом. Скитами обычно называют кельи монахов в отдалении от монастыря, как правило, в пустынном месте, иногда это вообще обитель отшельников, братское, уединённое сожительство в глуши. В церковно-административном отношении скит подчиняется настоятелю монастыря. Слово «скит» происходит от названия Скитской пустыни в Египте — места первоначального распространения монашества в IV—V вв. В старообрядчестве скитом может называться как маленький монастырь, так и отдалённое поселение монастырского типа. Монахи, живущие в скиту, принимают дополнительные обеты (строгого поста, усиленной молитвы, полнейшего затворничества). На Афоне, например, можно встретить пустынников, которые не признают ни монастырские, ни тем более мирские уставы, живут так, как завещали первые великие афонские старцы. Таких аскетов здесь зовут «зилотами», или «непримиримыми». Над их жилищами обычно висит чёрный флаг с белым крестом.

Спасаясь от комаров, мы уединились с Иринеем в избе, которая служила монахам за трапезную. Обычно иноки не любят рассказывать, что сподвигнуло их на монашескую жизнь. У каждого свой путь к монастырской келье. Часто довольно трудный. Но вот за чаем (а к нему и пряники, и бублички, и конфеты) монах увлёкся рассказом об их таёжном отшельничестве и слово за слово стал вспоминать о прошлом. Чувствовалось, что оно, несмотря на свойственную всем людям веры устремлённость в некую туманную, но тем не менее обнадёживающую будущность, продолжает жить в ушедшем времени и даже испытывает желание поделиться им с кем-нибудь. Родом Ириней (настоящее имя его я так и не узнал) с Кубани, рос, как все, даже, по его словам, был довольно продвинутым парнем, увлекался каратэ. Потом вдруг его одолел недуг, тело покрылось язвами, началось заражение крови.

 — Жить мне, как сказали врачи, оставалось считаные дни. О чём думал? Да ни о чём, лежал и в полубреду повторял: «Господи, помилуй, Господи, спаси!». А утром случилось чудо — язв, как ни бывало. Мне говорят, это организм болезнь переборол. Я поверил в это и через неделю опять слёг. Тут уж стал вполне сознательно молитву творить. Так и сподобился исцелиться. После этого с Богом не разлучаюсь, вернее, с мыслями о Нём…

Наверняка, были и другие обстоятельства. Но я не стал допытываться. Мне легко было изображать внимательного слушателя — гостевой статус вполне подходил для этого, более того даже обязывал внимать речам словоохотливого и начитанного инока. Хотя вопросы напрашивались. Как, например, молодым монахам пришла мысль из солнечной сытной Абхазии перебраться сюда?

 — Людно там, и мирского много, а это не для нас, — спокойно и очень убеждённо ответил Ириней. — Любое испытание — это ступенька к Богу. А чем ближе к Нему, тем дух крепче и смирения больше. И не место определяет суть человеческую, а его устремления. Мне хорошо и покойно тут, потому как уверен, что ждёт меня вечная жизнь. Какая? В человеческом языке нет слов, чтоб описать её. Всего будет с избытком и без зла, но покоя не будет, радость и творчество — вот что будет. Там я и с родственниками встречусь, с которыми прервал общение. Не со всеми, конечно, а с теми, кто будет достоин той жизни…

Монах словно забыл обо мне. Он творил другой мир — умом обустраивал его, сердцем обихаживал. Вера превращала мечту в явь, обставленную земными реалиями — куда ж от них денешься даже в грёзах? Что ж, наверное, в этом случае безропотно и вольготно можно жить где угодно. Хоть в Абхазии, хоть на Соловках, хоть в скиту на диком берегу Енисея. Блажен, кто верует.

Часовня, трапезная, одна изба, другая, сарайчики, навесы. Ещё не деревня, но уже что-то вроде хутора. Вроде, многовато для двоих.

 — Сюда ещё несколько человек приедут. Желающих достаточно, но способных мало. Не всем братьям дано. Большинство к монастырским кельям привычные, к теплу, сытости и уюту расположены…

 — Таков человек везде… А как и чем вы здесь себе пропитание добываете?

 — Рыба здесь, на Енисее, большое утешение для тела и души. У нас, правда, не очень получается — одна сорожка в сети лезет. Выручают местные рыбаки. Недавно два ведра хариуса привезли. Мы по неведению солью его без меры забили, чтобы не испортился. Теперь куда денешься — отмачиваем и едим с молитвой. К орехам, грибам и ягодам ещё не подступились — тоже навык нужен. Но со временем, думаю, и этим промыслом утешимся…

Осенив меня крестами, напутствовав и пожелав ангела в дорогу, монахи столкнули мой челн (как мне показалось с облегчением — всё-таки утомили их мои расспросы), и я стал выгребать из тесной речушки на енисейский простор. У многих мечта спуститься вниз по реке. Это мечта изменить жизнь. А вдруг там внизу… В жизни, чтобы чего-то добиться, даже, чтобы просто нормально жить, надо что-то делать, прилагать какие-то усилия. А тут жизнь на реке, которая сама несёт тебя. Живи себе, любуйся пейзажами, мечтай. Соблазнительно! С обоих берегов доносится щебетанье малых птах. Из прибрежной берёзовой рощицы подаёт голос кукушка. То ли отсчитывает путь, который преодолел, то ли дни, что остались. Впереди очень низко над светлой водой заклубились облака. Я подумал, что не зря монастыри строят в горах и на северных диких берегах. И там, и тут небо как бы сближается с землёй. А когда облака днём и звёзды ночью ещё и отражаются в воде, то кажется, что земной и небесный миры вечны и неразделимы и ты единовременно обитаешь в каждом из них.

published on cemicvet.ru according to the materials namsvet.ru

adminИнтересное вокруг
...