ВЛАДИМИР СУПРУНЕНКО, фото автора

«МЫ ВСЕ СПЕШИМ ЗА ЧУДЕСАМИ…»

Это случилось в монгольской степи. Я оставил велосипед на обочине, и направился к балке, где росли дивной красоты сиренево-розовые ирисы. Только присел, чтобы разглядеть букашку, что ползла по лепестку, как вдруг раздался голос. Какая-то тарабарщина на незнакомом мне языке. «Ветром надуло», — подумал я, выпрямляясь. Потряс ухо и тут же опять присел.

Голос прозвучал снова. Уже громче, отчётливее. Но по-прежнему неразборчиво. Я замер и осторожно оглянулся. Вокруг дикие просторы, безлюдье. Лишь в белесом небесном далёке парил орёл. По преданию, первый монгольский шаман был сыном небожителя, который опустился на землю в образе орла. Может, это он подал сигнал? И об этом подумалось. А ещё о загадочной стране Шамбале, которая была затеряна в горах, смутно угадывающихся на юге. Так я стоял, размышлял, в конце концов угомонил воображение, успокоился.

Пора, наверное, сделать привал, отдохнуть. И я снова присел, намереваясь сорвать цветок. Гром среди ясного неба поразил бы меня меньше, чем в третий раз раздавшийся голос. Я не испугался, но вдруг стало очень тоскливо и зябко. Рука от груди, от того места, где по идее должно было находиться сердце, скользнула вниз, будто проверяла, все ли члены на месте…

Чудо родилось вместе с человеком. Появившись на свет, он стал познавать мир сначала чувствами, что даровала ему природа, а потом и умом, который уже совершенствовал и оттачивал сам. Но ни взором, ни разумом не дано ему проникнуть во все уголки мироздания, разгадать все его тайны. Однако любопытство оставалось, не давало покоя ни уму, ни сердцу. Тогда человек призвал на помощь воображение, а оно уже, как за соломинку, ухватилось за мистику. Слово это пустили в обиход ещё греки, определив им всё скрытое, тайное, находящееся вне естества, в связи с тайными существами и силами мира. Однако ещё до греков мистика чувствовала себя полноправной хозяйкой под крышами дворцов и хижин. Потребность в мистике у человека в крови, как потребность в глотке свежего воздуха. Это извечное желание заглянуть за горизонт, представить глубину Космоса, воспарить под облака, нырнуть на дно океана. Другое бытие. Какое? Другая жизнь. Какая? Человек всегда так жил, так думал и такими задавался вопросами. Неуёмное любопытство и стало главным двигателем натур, для которых охота к перемене мест сродни аппетиту обжоры…

Чужая душа — потёмки, но и в своей не светлее. «Сам человек есть большее чудо, чем все чудеса, творимые людьми», — утверждал Августин Блаженный. Однако к себе, чудному, человек всё-таки попривык, с причудами, что творили окружающие, свыкся, даже ко всему чудесному, что лицезрел из своего окошка, стал относиться без удивления. Из благоденствия и уюта не проистекает ничего необычного и удивительного. Жизнь в больших и немалых городах внешне вроде бы мозаично-пестра, празднична, разнолика, на самом же деле всё течёт и изменяется по накатанным колеям, по известным замусоленным сценариям, красиво, но скучно выписанным законам и правилам. Другое дело дорога с её непредсказуемостью, стихийными сюрпризами, случайными встречами. Что там за очередным поворотом? Где застанет ночлег? Кто приветит тебя? Нет быстрого и точного ответа. Неисповедим не только небесный путь Создателя, но и земные пути человека (человечества!).

Мистическим ореолом лишь были окружены реалии других пространств, другого времени, поразить, взволновать воображение могли лишь другие земли и страны (пусть даже придуманные), в которых (а где же ещё!) «на неведомых тропинках следы невиданных зверей». Мистика тут же напрашивалась в попутчицы к страннику, покинувшему родной дом. Чем дальше от него, быстрее и вернее шаг по незнакомой земле, тем больше чудесного вокруг, тем сильнее работает воображение и домысел становится господином голове. Дорога азартна и «взрывоопасна» приключениями, она полна неожиданностей и авральных ситуаций, которые и рождают дива, одаривают чудесами. Мистические сюжеты — это череда перевоплощений, происходящих в запредельном мире, по ту сторону бытия.

И нередко путник, поражённый экзотическим пейзажем, диковинными растениями, зверями и птицами, химерными архитектурными сооружениями, цветом кожи, одеждой и обычаями других человеческих существ, воспринимает увиденное как реалии потустороннего бытия. У меня это чувство возникало, когда достигал перевалов. Помню в Армении (так было и на Кавказе, и на Памире, и в горах Синайского полуострова) я, отдыхая возле родничка, струившегося из скалы, обозревал каменистые библейские дали с пыльными горизонтами, и мне вдруг представилось, что я чудесным образом переместился на другую планету. Ощущение земной нереальности усилилось, когда по серпантину я стал спускаться с перевальной высоты. Мелькали вершины, камни, провалы, реки, деревья, облака, часовни, а я на бреющем полёте, как во сне — то медленно, то быстрее, как захочу, — мимо всего… над всем… Я из другого мира, другой стороны-страны — я странник, которому доверена особая миссия. Кем? Недаром в старину дорожного человека воспринимали, чуть ли не как посланника небес.

Во все времена путнику под гостеприимной крышей и хлеб-соль, и тепло, и доброе слово, и почётное место в красном углу. Ещё бы! Ведь сколько света, столько и дива, а кто за морем не бывал, тот и дива не видал. Хоть краешком уха услышать о заморских чудесах не терпится и хозяину-домоседу, и его жене, для которой только и света, что в окне её уютной хатки-гнёздышка, и, конечно же, их любознательным деткам.

Потрескивают поленья в печке. На стене пляшут причудливые тени. Луна пытается заглянуть в окно. То тише, то громче звучит хрипловатый голос странника — разматывается и разматывается клубок волшебных историй…

Сама незнакомая, чужая, а часто и враждебная дикая природа, среди которой ты вдруг очутился, подпитывает твоё воображение, направляя его (а вслед за ним и мысль!) в мистическое русло. Тихая ночь. Луна. Вдруг качнулось, скрипнуло сухое дерево. Вздох? Выдох? Чей? Тишина. Безветрие. Внезапно вздрогнул тополиный лист. От кого принял, кому передал сигнал? Солнце коснулось поверхности озера, подпрыгнуло и тут же плюхнулось обратно, сплющив краешек. Или мне показалось? Вокруг: в кронах деревьев, в траве, в облаках — везде шажки другой жизни. Как соизмерить наши поступи? Только с помощью воображения. Иногда оно так разыгрывается, что кажется ещё один шаг, ещё один вздох-выдох — и распахнётся дверь в иной мир, иную реальность.

Страшно? По-разному. Во время сплава по Енисею, когда я пересекал Полярный круг, вдруг возникло такое ощущение, что мой чёлн направляется не в Заполярье, а в Зазеркалье — некую неведомую землянам страну. По тихой светлой воде я грёб и грёб над облаками, что отражались в реке, и мной овладевал какой-то упрямый восторг, неуёмное любопытство, азарт — плыву на край света, где до меня ещё никто не бывал, в запредельную «кудыкину землю». Это днём, когда ясно видишь дорогу и её направление (по крайней мере до горизонта).

Другое дело в сумерках. В тайге, джунглях, даже если дело происходило на полянке, рядом с шоссейкой, едва садилось солнце, мне начинало вдруг казаться, что вокруг оживали маленькие бестелесные существа. Я даже имя им придумал. Притаившись за деревьями, «шуршики» следили за мной, стерегли каждое моё движение. Иногда перебегали за другие деревья — всё ближе, ближе. Треснувшая ветка, шорох листьев выдавали их. Однако едва я вскидывал голову, как лесные духи прятались за стволами, продолжая шушукаться между собой. А потом я понял, что отросла щетина, и при каждом повороте головы тёрлась об капюшон куртки — правда, звуки, которые при этом возникали, почему-то раздавались со стороны леса. В плавневой днепровской «густянке» тоже самое.

Вспоминается, например, такой случай. Как-то пришлось ночевать в лодке, приткнувшись к одному островку в дельте Днепра. Решил даже не разводить костёр на берегу — слишком он был сырым и неряшливым. Зачехлил тент, зажёг свечу и стал разворачивать бутерброды. Вдруг свисающий с каркаса край тента, который я летом обычно не закрепляю по бортам, стал беззвучно отъезжать в сторону, будто открываться. И в это мгновение в лодку снаружи просунулась чёрная рука со скрюченными пальцами. Я застыл, стараясь не шуршать бумагой. Слышно было, как потрескивала свеча. Ужас стал охватывать меня. Рука вдруг дёрнулась, пальцы нервно сжались, будто схватили что-то. Что делать? Кричать? Звать на помощь? Креститься? Я человек не суеверный, однако рука невольно ото лба соскользнула вниз, потом потянулась к правому плечу… И тут я разглядел чёрный разлапистый на конце сук. Оказывается, вечером в плавни с Днепра прибыла вода (так часто у нас бывает), течение тихо подвинуло корму лодки, и торчащий из прибрежной вербы сухой отросток «въехал» внутрь моей обители…

У меня вообще иногда возникает мысль, что моё восприятие чудес и загадок дикой природы, её мистерий — это в какой-то мере некая наследственная родовая черта, особенность характера. Недаром в моих далёких предках, как рассказывал дед, числились казаки-характерники, известные своими чародейскими замашками. Природа везде щедра на чудеса. Полярное сияние в ямальской тундре, миражи в Каракумах, огоньки на мещерских болотах, лавины, срывающиеся с памирских вершин, тропические ливни — на всех широтах, где пришлось побывать, хватало природных див, которые невольно «склоняли» сознание к мистическому восприятию мироздания…

Напустить туману, окутать себя и свою деятельность мистицизмом — значит преподнести себя миру, как значительную величину, заставить уважать и даже бояться. Врать не устать — было б кому слушать. Тут и жуткие рассказы о привидениях, что обитают в старинных замках, и истории о пропавших без вести кладоискателях, которые пытались добраться до заклятых сокровищ, и различные, часто сочинённые на ходу мистерии взрослых, с помощью которых они пытались оградить от опасностей слишком охочих до дальних прогулок чад.

Дед рассказывал, что однажды ушёл в степь, чтоб подняться на дальний курган и увидеть, где садится солнце. Вернулся уже за полночь. Порка, которую устроил ему отец, помнилась долго. Однако больше всего отбили охоту шляться ночью по степи жуткие рассказы об оборотнях-вовкулаках — людях в волчьем обличие. На лето мать, как правило, сдавала нас с братом на руки бабушке, что жила в Подмосковье. Нас охотно отпускали в ближний лес за грибами и ягодами.

Их сбор даже вменялся нам в обязанность. Однако строго-настрого запрещалось ходить на торфяные болота, которые простирались с другой стороны деревни. Бабушка пугала нас подземными пожарами, что случались там, но, боясь, что это не подействует, авторитетно добавляла: «Не шастайте почём зря при болоте, чёрт уши обколотит». Боялись мы и пожаров, и чертей. Позже, когда я подрос, мне не раз приходилось выбираться на болото за клюквой. Однажды во время очередного похода по мещерским мшарам лесничий, который вызвался быть моим проводником, вдруг замер и чуть сдвинув набок кепку, поднял вверх корявый палец: «Чуешь, болото голосит. Ступай осторожнее. Тут такое бывает…» Кроме шелеста сухого тростника и отдалённого вороньего карканья я ничего не слышу. Но вот стал выдёргивать из трясины ногу, и вслед за привычным чавканьем из глубины раздался резкий всхлипывающий звук, будто кто-то действительно там, в глубине, подаёт голос. Кроме клюквы на болотах мне приходилось собирать и голубику. Бабушка называла её «дураком».

Слышал я и такое её название, как «пьяника». Дело в том, что рядом с этой ягодой нередко растёт багульник, обладающий сильным дурманящим запахом. Лёгкое отравление им напоминает алкогольное опьянение. Утверждают, что нередко именно из-за дурного запаха этого растения ягодники и грибники, попадая в болотистую местность, долго блуждают, отыскивая дорогу домой. При этом случаются и разные видения. Есть и другие растения, которые и пьянят, и дурят. Суеверный человек вполне может принять эти состояния, как некую мистическую связь с потусторонним миром.

Мистика — это часто предания старины глубокой, то, что приходило в голову предкам и надолго оставалось в памяти поколений. В дебрях истории целые залежи мистических сюжетов. Большинство из них — это мифы, легенды, сказки… Кем и когда они были придуманы — неизвестно. Сочинялись они часто, наслаиваясь друг на друга, каждый сочинитель (а их хватало во все времена) прибавлял к рассказанному или записанному что-то своё. Подозреваю, что охота к перемене мест у многих не угасала, постоянно подогревалась этими захватывающими мистериями, надеждой (жутко, но чрезвычайно любопытно!) на себе испытать их. Путешественники, покидая родную землю, уже были некоторым образом мистически заряжены, вооружены определёнными мистическими знаниями и опытом своих соплеменников. Однажды на Памире я решил заночевать в старой кошаре. Говорят, что тут раньше был «рабат» — что-то вроде постоялого двора. Потом обосновались пастухи. Но и им вскоре пришлось уйти на другие пастбища. Я нашёл более-менее чистый закуток, пристроил у стены велосипед и стал сооружать очаг. Вдруг в каменном проёме почти бесшумно возникла чёрная фигура. «Гульбияван!», — вдруг всплыло в памяти памирское название снежного человека. Им оказался простой бродяга. Вполне нормальный, между прочим, мужик. Угостил меня лепёшками, айраном. Пришлось с ним даже кров разделить.

Громовые гряды, озеро Пекло, протока Пропасть, Заклятый лиман, бакай Мертвец, Дурная яма — издавна воображение местных жителей населяло эти и другие таинственные закутки днепровских плавней и русалками, и водяными, и лешими, и мавками. Ходили, например, слухи о полудиких камышовых людях-амфибиях. Среди них был бывший запорожец-характерник — «высокий превысокий дидорака, с длинною-предлинною, до самых колен бородой и со страшными-престрашными, точно у зверя, когтями», который на глаза никому не показывался, увидев человека, сразу нырял в воду, скрываясь в подводных пещерках под рогозовыми плавучими островками. Однажды я пробирался на лодке через плавневые болотные пустоши, услаждая воображение дивами сказочной Гилей (именно эту легендарную страну поместил Геродот в низовьях Днепра).

День выдался солнечный, однако не жаркий и почти безветренный. Лодка скользнула мимо стайки белых кувшинок. Вдруг одна из лилий справа по борту дрогнула и поползла в сторону. Я замер, насторожился. Что это? Или кто? Большой лист рядом с цветком медленно приподнялся. Показалась большая голова. Отчётливо были различимы глаза, крупный нос, заключённые в какой-то круг. Я схватил фотоаппарат и нажал на затвор. Голова тут же скрылась под водой. «Пронесло», — с облегчением вздохнул я. В следующее мгновение возле борта вынырнул подводный охотник. «Привет, — сказал он. — Это я. Водяной».

Сразу так и подумалось: действительно водяной. Через несколько минут ныряльщик был уже у меня в лодке, и, пока мы плыли домой (о рыбалке я уже и не помышлял), он пичкал меня захватывающими историями о подводных обитателях. А вот какая мистерия приключилась в Закарпатье. Уже под вечер расположился я на берегу озера, которое словно на блюде лежало между зелёными холмами. Вечер выдался безветренным и чистым, настораживала, правда, полнейшая до звона в ушах тишина и почему-то не было видно звёзд. Причины разные, но дело происходило (я хорошо это помнил, встречные селяне не раз об этом напоминали) накануне праздника Ивана Купалы.

В такую ночь всё возможно. Я натянул между деревьями верёвку и накинул на неё плёнку, чего до этого не делал, — дождей не было уже больше месяца. Ровно в полночь или чуть позже меня разбудили раскаты грома. «Может, пронесёт», — с тоской подумал я. Но, увы, не пронесло. Минут через десять поднялась настоящая буря, хлынул дождь. Плёнку сорвало, лило не только сверху, но и с боков хлюпало и снизу стремительно подмокало. Чаровницы устроили настоящий шабаш, который продолжался до рассвета. На удивление, я довольно легко и даже в несколько приподнятом настроении пережил это приключение. Ну, во-первых, было тепло. Во-вторых, я сидел под водой и на воде и мысленно подшучивал над собой: мол, с мокрой курицы, каковой я оказался, и спросу нет, сел в лужу, живи и радуйся, что не в болото, очень кстати перед финишем мне нечистая сила баньку устроила и всё остальное в этом роде. Потом, чтобы согреться, стал играть мускулами, улыбаться и даже громко похохатывать. Так и провёл время до утра. Развёл костёр, обсушился и чистенький, весёлый покатил дальше. Но в памяти приключение осталось, как… шабаш, устроенный ведьмами в купальскую ночь.

«Зверь лют, рыком ужасен и сторонится человека. А если на пути его станешь, то съест без остатка». Не помню, в какой путешественной хронике я прочитал об этом страшилище, но, кажется, именно оно мне приснилось на пустынной галечниковой косе, где я решил скоротать ночь. Огромный, с добрую копну клубок грязной свалявшейся шерсти выполз из тайги и по глинистому откосу скатился к моей палатке. И тут я отчётливо разглядел нависшую надо мной медвежью морду с горящими глазами и жёлтыми клыками, похожими на бивни мамонта. Раздался оглушительный рев, и… я проснулся. Выбрался из палатки, огляделся. Тихо было вокруг, дико и пустынно. Над зубчатой таёжной стеной желтел лунный диск, испещрённый ржавыми прожилками. Призрачный свет полярной ночи разливался по всему енисейскому потоку. Страх быстро прошёл. Я нырнул в палатку, забрался в спальник с головой и быстро уснул. Утром развёл костёр, быстро почаёвничал, стал собирать вещи. Сон ещё помнился, но его детали уже почти выветрились из памяти. Реальный мир вокруг был совсем другим — солнечным, надёжным, радостным. Искрился ясный и прямой енисейский путь. Когда я подошёл к лодке, что ждала меня на берегу, то увидел цепочку следов. Отчётливых и свежих отпечатков медвежьих лап…

Удивителен мир, чдны дела Господни, дивны деяния людей. Однако настоящие чудеса случаются в подсознании. Самые яркие и впечатляющие мистерии — это его работа. Как и когда оно себя проявит — неизвестно. Нередко во время болезни, тоски-кручины, в хмельном бреду. Или вдруг подаст сигнал перед смертельной чертой, в минуту опасности. А то вдруг взыграет среди бела дня в самой обычной бытовой обстановке. В любом случае произойдёт это внезапно, никак не объяснимо. И скорее всего навсегда останется загадкой, мистической игрой взбунтовавшегося разума.

Чаще всего это случается во время сна. Именно он, как утверждал один древний автор, «источник всех мистических событий и магических влияний». Так или иначе, однако часто то, что происходит во сне, относят к явлениям, которые находятся за пределами материального мира. Издревле волшебство сна распаляло воображение суеверных людей, дарило вдохновение поэтам, волновало умы учёных. Яркость и естество видений, реалистичность и быстрая узнаваемость образов, их мистическая окраска, отчётливость картинок будущего зависят от характера сна.

Сны чаще всего приходят во время пограничных дремотных состояний, когда измерения сливаются и прошлое обретает такие же реальные черты, как и настоящее. Нередко даже прорисовывается и будущее, являясь спящему как в виде полутуманного образа, так и в деталях. Отдых-дрёма, полусон-полубодрствование характерны для человека, находящегося в дороге. Долог, короток ли путь, но дорожный человек и во сне живёт вёрстами. Мои «путешественные» сны-мистерии, как правило, включали в себя картины, видения той реальности, которая окружала меня.

Это могло произойти во время краткого дневного привального отключения, вечернего бдения у костра, ночью под палаточным пологом. В Сибири мне снились таёжные дебри, в которых «всяка нечисть бродит тучей», в Монголии я видел холмистые дали, покрытые густыми травами, орлов, парящих над степью, всадников, на океанском побережье Шри-Ланки мне являлись во сне морские валы, парусники, рыбацкие лодки, на памирских перевалах я вздрагивал во сне от грохота лавин. Как-то в Индии меня неожиданно сморило на краю рисового поля.

Едва я прикрыл глаза, как вдруг передо мной предстало какое-то многорукое чернокожее существо в чалме, которое держало длинное удилище. Многорукость меня не удивила — у индийских божков это обычное дело, а вот процесс ловли рыбы на рисовом поле даже во сне показался более чем странным. Когда через полчаса я проснулся, то прежде всего увидел тощего загорелого индийца с удочкой в руках. «Намастэ!», — привычно поприветствовал я рыбачка, потом, стряхнув остатки сна, поднялся и подошёл ближе, чтоб рассмотреть снасть и процесс ловли. Кривое удилище, наспех вырезанное из ветки, леска… впрочем, кажется, даже нитка… поплавок отсутствовал. Индиец, голова которого была обмотана какой-то цветастой тряпицей, белозубо улыбнулся и вытащил откуда-то из-за пояса лозинку, унизанную рыбьей мелюзгой. «Горей, горей», — весело повторял рыболов, явно довольный уловом, которого должно было хватить на юшку для всей семьи. А «горей», как я понял, это название маленькой рыбки, которая водилась в рисовых чеках.

Часто, когда в пути меня настигает непогода, я ставлю палатку, накрываю её для надёжности плёнкой, залезаю в спальник и закрываю глаза, спасаясь дрёмой от скуки и беспокойных мыслей. Часто просыпаюсь, пытаюсь вспомнить и отложить в памяти детали сновидений. Дождь не утихает, деваться мне некуда, и я опять ныряю в спасительный сон. Как будто пытаюсь досмотреть увлекательный мистический сериал. Непогода в конце концов заканчивается. Я собираю вещи и продолжаю путь. Сериал продолжается. На обочинах горных, пустынных, таёжных дорог. Там, в монгольской степи, рука скользнула вниз, и вдруг в кармане я нащупал мобильный телефон. Вытащив его, увидел, что он включён и на экране светятся какие-то иероглифы. И тут я понял, что голос раздавался из этой чёрной коробочки. Наверное, когда я приседал, невольно нажималась какая-нибудь кнопочка и включалась голосовая функция.

Чудеса, оказывается, не только в решете, а и в современных приборах. Порою самых обыкновенных, простых и привычных, а порою необъяснимо и чудно себя ведущих. Они тоже наши спутники на тех дорогах, которые мы выбираем…

published on cemicvet.ru according to the materials namsvet.ru

Интересное вокруг
...